ЗВУКОЗАПИСЬ MP3(3905 kB) >> Жми сюда Под шапкой снега и в оковах льда,
В потоке сна, средь бела дня,
Гляжу в пространство, прямо в потолок,
Ошибки в прошлом для меня урок.
И вот пример из зримых истин:
Когда у края пропасти стоишь,
В тот миг ты будешь бескорыстен,
И с первым шагом полетишь.
Припев:
Пусть на пути колючие шипы,
Не вырастают, без колючек розы,
Но все поэты, виртуозы прозы,
Оставят в жизни зримые следы.
Свеча дрожит в руке, пламя играло,
А саксофон поёт в ночи,
И время тянется устало,
Как будто шепчет мне: «Молчи».
По нотам напрягаю душу,
Вплету в аккорды боль и смех,
И, звуком тишину нарушу,
Доказывая свой успех,
А за окном всё тот же иней,
Всё тот же снег, и благодать.
Увидел я тебя богиней,
И продолжаю о тебе мечтать.
Припев:
Пусть на пути колючие шипы,
Не вырастают без колючек розы,
Но все поэты, виртуозы прозы,
Оставят в жизни зримые следы.
Под водопадом слов,
И на вершине прозы.
Среди умов и образов,
Глаза поэта видят грёзы.
Как заметил Кушнеру Уиткофф,
Чтоб запомнил чётко трампов зять:
По Москве кладут всё время плитку -
Русским деньги некуда девать!
Ну и чо? - ему ответил Кушнер.
Тротуары вправду хороши.
А еще в Москве по кайфу кушать
Посикунчики да беляши!
* * * * *
Как вчера сказала Кая Каллас,
Затянув на талии ремень:
Как же я уже за-кол-еба-л-лась
Шпротами питаться каждый день!
* * * * *
Сколько можно в этот Куiv шастать?
Встрянешь под бомбёжку сгоряча -
Грустно думал канцлер Мерц ушастый,
Рейтинг свой под плинтусом ища...
* * * * *
Новости послушала вполуха...
Над Парижем дым стоит столбом.
Экая во Франции движуха!
Как-то слишком скучно мы живём...
* * * * *
По ночам слышны в сортирах звуки?
Финнам страшно? Мокнут труселя?
Нет, припёрся к вам не Йоуллупукки...
ВездесСущая рука Кремля!
* * * * *
Вся чухна*, до самых до окраин,
Скоро перейдет на русский мат...
Каждый туппонен и пуккулайнен
Знает, кто реально виноват.
* * * * *
Скорчил рожу Стубб придурковато
И сказал, что финны всех сильней!
Неспроста они вступили в НАТО,
Первыми отхватят п@@@юлей.
Грядут большие перемены
На среду видел страшный сон
На ЖКХ подняли цены
Подорожает самогон
Народный истинно напиток
От города и до села
Он как лекарство и прибыток
Как есть вершина ремесла
Огромное значение имеют увлечения,
Согласно англо-чтению мы - «хобби» их зовём.
И эти предпочтения заменят нам лечение,
Забудем огорчения, на грусть рукой махнём.
Признаем откровенно мы, у всех своя вселенная.
Кухарка – муж – отменная, супруга в беге – ас!
Коль на дому пельменная – жена была б толстенная,
Но мчит, как оглашенная, в кроссовках «Адидас»!
В семье, где днём и ночками обзаводились дочками,
А также и сыночками, одна большая страсть:
Все слухом наделённые, все в музыку влюблённые,
Терзают струны звонные и напевают всласть.
Вот, пенсия, желанная… Но жизнь такая странная,
Мы молодость туманную стремимся возвратить:
И кто-то от безделия – занялся рукоделием,
Иной стал от бессонницы – писательством грешить.
Не дожидаясь грантов, мы блеснём брильянт-талантами,
И расколдуем душеньки, и хобби изберём:
Писать картины дивные, часы «лечить» старинные,
Снимать закат малиновый и даже – строить дом.
Полны отваги "хоббиты", те маленькие хоббиты,
Щекастые, рукастые (а может - это сон?),
Но коль имеешь хобби ты, своих придумай хоббитов,
И зазвенишь пиастрами, как Толкин Р.Р.Джон.
(Пройдя, сквозь воду и огонь – внимание утрою!
Хочу сказать: подобный конь сгубил когда-то Трою!)
С Инновации, привычно
Вышел с удочкой на мост.
"Хлеб и утки" - бар столичный,
ОРБИОН, фонтан приличный,
"Амальтея" кажет нос,
Камышом весь пруд зарос.
Бизнес-центр задворки лижет,
Моет окна институт,
Сквер Малевича стал ближе,
Чем его «Квадрат» - Парижу,
Тот, что «чёрным" все зовут,
У меня под боком тут.
Из осколков, возле Сколки –
Не блефую, видит Бог –
Долотом, как швец иголкой,
Плотник-резчик-мастер Колкий
Воссоздал «Единорог»,
Даже с тем, что между ног.
В двадцать первом веке веха
Новый символ обрела:
Есть намёк - пахать Сколтеху*,
Закрывать страны прорехи
От красна и до бела,
В тесной упряжи вола.
Сколтех* — новый технологический университет, созданный в 2011 году в Москве командой российских и зарубежных профессоров с мировым именем.
Зайчишка к Волку забежал в магаз:
- Мне десять граммов соли взвесь на раз!
На это Волк сказал ему в ответ:
- Прости, но у меня весов-то нет!
Давай поступим проще в этот раз -
Я соли сыпану тебе на глаз!
- Да ты, Волчара, оборзел однако!
На ху член себе насыпь, собака!
Вышел октябрьский (№96) номер международного юмористического журнала Fenamizah (редакционный директор Азиз Явуздоган), где на английском и турецком языках опубликована моя юмореска, которую я и предлагаю вниманию читателей на русском.
НОЧНОЙ ВИЗИТ
К кому когда, а к Ершову Судьба явилась ночью во сне, под видом цыганки. И хотя незнакомка не представилась, Ершов понял сразу: это она.
−Ты в меня не верил,− так объяснила свой приход Судьба, − а я, как видишь, существую.
Ершов от испуга ничего не ответил и только с силой вцепился в одеяло.
− Да ты такой не один, − со вздохом продолжала гостья, поигрывая чёрными глазами. – Все вы, хотя и окончите университет, верите в экстрасенсов, инопланетян. А старую добрую Судьбу не признаёте. А ведь я твоей жизнью ведаю, могу предсказать, что с тобой будет…
Ты, друг мой ситцевый, в своём теперешнем конструкторском бюро через год-другой рассчитываешь начальником стать. Не надейся! Если кто им и станет, то это Зотов. А ты,− цыганка достала потрёпанный блокнотик и, полистав его, нашла нужную страницу, − проработаешь здесь ещё ровно семь месяцев и двадцать два дня. И тебя уволят. И знаешь, почему? Потому что не смеёшься, когда твой шеф анекдоты рассказывает. Гавриков из-за чего под сокращение попал? Не задумывался? По той же причине. Гордый очень был, не хотел чужой глупости потакать. Но начальник ваш, он всё замечает…
− А со мной такого не случится! – выйдя из оцепенения, закричал Ершов. – Меня не так-то легко выгнать. Не будет по-твоему!
− Глупенький, - махнула рукой Судьба, − ну куда ты от меня денешься? Куда вы все от меня денетесь?..
После кошмарных сновидений Ершов проснулся разбитым.
«Наваждение какое-то! – потёр он раскалывающуюся голову. – Тьфу ты, как наяву! Выдала мне про начальника… А ведь, действительно, его анекдоты такие же старые, как и он сам. Только этот подхалим Зотов способен делать вид, что слышит их впервые. Да, цыганка говорила ещё, что он в начальники метит. Всё может быть.
Дудки, Зотов! − вдруг воспротивился Ершов. – Ты хитрый, но и я не дурак. И мне нетрудно посмеяться. Тем более, что терпеть осталось недолго: через год шеф на пенсию уходит.
Что ты тогда скажешь? – мысленно подмигнул Ершов своей ночной собеседнице. – Блеф это твоё пророчество, мрак!»
От этих мыслей душа Ершова свернулась в клубок, как согревшаяся кошка, и теперь мурлыкала тихо и безмятежно.
… Два дня сидел Ершов возле начальника и смеялся. Больше не смог. А через семь месяцев и двадцать дней его уволили.
Когда любовь-морковь не ждёте,
Нагрянуть может вопреки.
Не оказаться чтоб в пролёте,
Когда любовь-морковь не ждёте,
На взводе будьте мужики,
И даже если на работе,
Когда любовь-морковь не ждёте,
Нагрянуть может вопреки.
Подготовка к большому празднику – торжественному открытию 3-й смены в пионерлагере «Маяк» – шла полным ходом. После завтрака вожатая отчитала всех, кто забыл или «забыл» повязать красный галстук, а затем повела нас в ленинскую комнату, где читала рассказы о добром дедушке Ленине и рассказывала о подвигах пионеров-героев, которые мы уже не раз слышали в школе. Запомнились её руки – грубые, с неровными ногтями – руки студентки пединститута по квоте для сельских школ.
На стенах висели два Ильича – один с хитрым прищуром, другой – весь в золотых звёздах. В углу стояло «знамя дружины», о которое несознательные пионеры норовили вытереть руки. Всем хотелось бегать, играть, пинать мяч или играть в пинг-понг. Это ж долгожданное лето! На счастье, прихватил я из дому книжку Жюля Верна и, пристроившись на галёрке, упоенно погружался на батискафе в морские пучины.
Потом мы вернулись к нашему спальному бараку – корпусу № 6, где вожатая построила нас полукругом в два ряда, сама встала на крыльцо и заявила, что мы должны выбрать название отряда и строевую песню.
Исходя из названия лагеря, методичка, очевидно, предполагала морскую тематику и патриотическое воспитание в духе военно-морского флота. Вожатая стала монотонно перечислять варианты, апробированные годами: Аврора, Варяг, Чайка, Бригантина, Буревестник, Альбатрос, Каравелла…
Дети ели печенье и конфеты из тумбочек с легендарным запахом земляничного мыла и зубной пасты «Чебурашка» и кидались огрызками яблок. Будучи инициативным и неугомонным ребенком, я, почесав макушку, выкрикнул:
– Титаник!
– Звучит красиво, – менторским тоном сказала вожатая с внезапно остекленевшим взглядом, – а песню к этому названию ты какую предлагаешь?
Мне стало стыдно за легкомыслие. Далее вожатая «по секрету» нам сообщила, что 1-й отряд уже выбрал «Аврору», 2-й – «Альбатроса», а 4-й – «Чайку».
– Как вам нравится «Бригантина»?
На этом слове девочка, которая пробыла в лагере не одну смену, стала маршировать, бормоча «…в лифустерском дальнем синем море бригантина подымает паруса…»
– Молодец, Ниночка! Сейчас ты напишешь слова песни, а все перепишут и выучат. А мальчики найдут кирпич, накрошат его, потом принесут песочку, я дам мел, и мы оформим пионерскую линейку, перед которой будем строиться каждое утро и каждый вечер. Мелом мы выложим кораблик, а кирпичной крошкой напишем название. Если займём на смотре строевой песни и отрядной линейки первое место, начальник лагеря обещал большой кулёк конфет.
– Шоколадных? – спросила одна девочка.
– Выкуси! – ответила ей другая. – В том году дали соевые батончики, по одной штуке.
Мальчики, которым надоело стоять, облегчённо кинулись врассыпную, якобы искать кирпич, а девочки побежали в палату к тумбочкам за карандашами и бумагой, так что воздух снова пронизал всепобеждающий аромат сельпо. Закипела лагерная жизнь.
При разучивании песни выяснилось, что никто не знал, что такое «флибустьерский», и мало кто мог выговорить это слово. Вожатая тоже затруднилась объяснить, и когда неугомонный я почесал макушку и выкрикнул: «Это ж пиратский!», вожатая сказала, наматывая жирную прядь на палец и глядя мимо меня:
– Молодец, Димочка! Опередил меня.
Это было в пятницу, а в воскресенье намечался родительский день, открытие смены и приезд большого мясо-молочного начальства. Дело в том, что лагерь принадлежал министерству мясной и молочной промышленности, за что дети соседних лагерей при встрече и расхождении колонн на просёлочной дороге обзывали нас промсосисками и показывали языки. Мы в ответ показывали фиги и желали им жрать траву, а лучше подохнуть с голоду.
На самом деле кормили нас очень калорийно, однообразно и невкусно. Однажды по дороге на обед один пионер крикнул:
– З-з-за****и эти биточки!
– Нельзя говорить это слово! – зашикала воспитательница.
– Ладно, за****и тефтели.
До конца смены эти слова стали нашей маленькой походно-столовской речовкой.
После тихого часа мы напряжённо готовились к торжественной линейке: собирали на территории конфетные фантики и огрызки, окурки за ароматным туалетом типа «сортир», ваяли кирпичную бригантину и маршировали, рассказывая друг другу, как «капитан, обветренный, как скалы, вышел в море, не дождавшись дня»… Ниночка, которая одна помнила текст до конца, допевала визгливым голосом: «... на прощанье подымай бокалы золотого терпкого вина».
Почти все мы были после шестого класса, считали себя почти взрослыми, курили в кустах за сортиром, и слова про бокалы терпкого вина вызывали у некоторых живой отклик.
Но в субботу в «Маяке» что-то пошло не так. Начальник лагеря собрал 1-й отряд, долго рассказывал про славные традиции лагеря, а также подвиги отцов и дедов, помянув героических матросов крейсеров «Варяг» и «Аврора». Закончилась же пламенная речь освобожденного секретаря парткома мясокомбината призывом покрасить трибуну, на которую взойдёт большое начальство, и скамейки вокруг лагерной линейки в синий цвет с белыми волнами и красными звёздами.
Тогда самый наглый пацан встал и заявил, что ребята приехали отдыхать, а не дышать масляной краской. Большинство отряда его бурно поддержало, проявив несознательность и отсутствие патриотизма. Это был бунт.
Мясистое лицо начальника вспотело, толстые руки вцепились в края трибуны с облупившейся краской. Он орал, срывая голос, грозился отправить письма в школы, родителям устроить неприятности. В ярости он согнал на покраску всех педагогов и вожатых, а мы под шумок разбежались за территорию – благо все дырки в заборе знали наизусть.
Мало того, один из пацанов первого отряда добрался до телефона, позвонил чиновной мамаше и рассказал о случившемся. Была большая буря в министерском стакане, в результате чего светлый праздник с построениями был отменён, а начлагеря до конца смены мы больше не видели.
Перед сном в палате была традиционная битва подушками, усталые и довольные пацаны быстро уснули. Но мне в ту ночь не спалось, потому что Мишка, мой сосед по придвинутой койке, описался, а я с детства не люблю удушливый запах мочи. К тому же другой сосед что-то ритмично делал под одеялом, и панцирная сетка сильно скрипела.
Я вышел на свежий воздух и случайно, а может из солидарности с 1-м отрядом, затоптал кирпичную «бригантину». Что-то неумолимо влекло меня к их корпусу. Подойдя, я услышал шум и треньканье на гитаре, осторожно зашёл к ним, и мне налили на донышко золотого вина. Оно было с терпким привкусом свободы. Меня приняли как своего, и я вырос в собственных глазах на несколько отрядов.
Утром я проснулся от крика вожатой под окном. Наша Макаренко в красной пилотке стояла перед кирпичной бригантиной и с чувством повторяла, как пионерскую клятву: «Твою мать, твою мать…» А на соседней койке сидел Мишка на влажном голом матрасе, в новых трусах и красном галстуке, с текстом песни, и шёпотом зубрил:
«Пьём за яростных, за непокорных,
За презревших грошевый уют.
Вьётся по ветру «Весёлый Роджер»,
Люди Флинта песенку поют»…
ЗВУКОЗАПИСЬ MP3(3093 kB) >> Жми сюда Жил человек, приятный как собака,
Или вернее, как домашний кот,
По вечерам его ждала перина,
И был он настоящий обормот.
Но время шло и поменялась мода,
Мужчина женщинам всегда был рад,
А тут, присевший на измену,
Вдруг обнаружил, что соседка—клад.
Живёт Марина, прям через дорогу,
Лицом чиста, фигура высший класс,
Вот только не готова к диалогу,
И мужику она дала отказ.
Вскипела кровь и севший на измену,
Мужик полез к соседке на рожон,
Марина сделала звонок кузену,
Кузен её амбал и гегемон.
Попал мужик в больницу и надолго,
Лежит на койке весь в бинтах,
Заглохла хлеборезка и замолкла,
И появилась дырочка в зубах.
Синяк под глазом, сломанные рёбра,
Нога болит…, но больше всех душа,
Не справился он с ролью ухажёра,
И между ног картина муляжа.
Заплакал с горя бедный тот мужчина,
И слёзы градом покатились в пол,
Но дверь открылась и вошла Марина,
Из-за которой разгорелся спор.
Мужик скривился как от дикой боли,
И сразу же неровно задышал,
Марина улыбнулась и сказала:
Ни чё себе, ты получил фингал!
Мужик молчал, потом его прорвало,
Он долго и пространно говорил,
О том, как выпишут его с больницы,
И он…., в натуре, богатырь!
Марина снова улыбнулась,
—Ладно, не парься, я уже не злюсь,
Когда ты выйдешь из больницы,
Пожалуй на тебя я приземлюсь.
Мужик глазам своим не верил,
И от любви совсем обмяк,
А выйдя из больницы сразу,
Марину пригласил в кабак.
«Кошка милая рядом лижется,
Но в душе не пытаю лоска я.
Злой сосед кричит: "Чернокнижница!
Жгите ведьму и тварь бесовскую!"
У соседок сбилось дыхание:
Жутки бредни средневековые...» -
К счастью, это воспоминания:
Санитары приехали вовремя.